Саша

Ее звали Саша Три Плюхи — когда Саша смеялась, в уголку ее левого глаза складывалась гусиная лапка, и три черные точки, битые аккуратным хэндпоуком, превращались в неровную линию, словно отбитый морзянкой инициал её: «S». Летом, в 4:13 утра, мы выходили, не спавшие, на балкон, и веснушчатая башка Саши Три Плюхи с пружинистыми каштановыми кудрями зажигалась в рассветном солнце, как нимб, и Саша, в рваных джинсовых шортах, седлала, шурша, как наждачка, парапет из бетона и, прикурив, протягивала зажигалку мне.

У нее была родинка в ямке солнечного сплетения, плоская, круглая, и перворазмерные груди со смуглыми пятидесятикопеечными сосками — в день, когда Саша разделась впервые, меня поразила ее diy-подвеска из красно-желто-зеленых веревочек, поочередно украшенных медным значком ☮, бусинками теплых цветов, крошечным «куриным богом» и пластиковыми ромашками — подвеску нельзя было снять, не порвав, и идея ее неснимаемости привела меня в глуповатый восторг («Что, даже в ду́ше?» — (смех: звонкий, короткий, звуком монетки, капнувшей в море монет), — «Да»). Саша жила в коммуналке на Ваське в комнате три шага вдоль и семь поперёк, с деревянным окном вполовину стены и, на стекле его, каплями высохшей краски, не поддававшихся ногтю, как бы я их ни тёр. Паркет в Сашиной комнате невозможно скрипел, и эмаль на дне общей ванной, у слива, стерлась до чугуна, и под нею выросли черно-зеленые сталактиты, зато в комнате Саши жил фикус выше меня и стояло гигантское пыльное кресло, обитое плюшем, в котором Саша Три Плюхи любила лежать поперек, свесив ступню с подлокотника, и кидаться резиновым мячиком в потолок, глядя, как с каждым ударом с него осыпается штукатурка.

Время тогда было дикое, смутное. Уж очень нам с Сашей она была дорога, общая наша подруга, а у нее появился знакомый по имени Митя, пухлогубый, высокий, с волосами до плеч и манерами гея, хотя геем он не был, и это пугало. Митя носил тоннели в ушах, и глаза его нездорово блестели — и без того подозрительный, Митя вдруг в пух и прах разругался с нашей подругой и стал вести себя неадекватно: мог, например, посреди бела дня, уперевшись кроссовком в железную дверь парадной, с чудовищным грохотом разъединить магнитный замок, вбежать и начать выяснять, колотя кулаком и пиная, отношения через закрытую дверь. В один из его последних визитов Митя схватил с лестничной клетки бежевый велосипед фирмы Electra, принадлежавший нашей подруге, выволок его во двор-колодец и принялся самым неистовым образом прыгать на нем и топтать, выломав спицы, сломав колокольчик, и все это — изрыгая проклятия в адрес милой нашей подруги, с ужасом наблюдавшей за всем этим из окна.
Что именно произошло между Митей и нашей подругой, мне неизвестно. Я знаю, что Митя явился на ее порог весь несчастный и битый, и она впустила его к себе, пожалев. В те годы она руководила неким секретным проектом, настолько секретным, что и о самом его существовании категорически запрещено было знать кому-либо, кроме тех, кто принимал в нем участие, то есть ее самой, Саши Три Плюхи, меня и узкого круга близких друзей. Благоволительница наша, желая помочь Мите встать на ноги, посвятила его в детали общего дела, и Митя на короткое время стал его участником, но, продемонстрировав ненадежность, вскоре был исключен, потеряв и доверие, и благосклонность нашей подруги.

Ныне же Митя знал то, что ставило под угрозу всех нас, и каждой своей новой выходкой немо об этом напоминал. Только что отгремела история с велосипедом, и мы с Сашей лежали в ее коммуналке на одноместной советской кровати со взбухшим от влаги пятном в ДСП изголовья, напоминавшем Германию, плечом к плечу, без одежды, как дети, и я глядел в потолок и думал о том, что нам со всем этим делать.

— Сыпанем ему мёда в соль, да и всё.
Саша молчала. А я добавил:
— Новость, подумаешь. Очередной наркоман скопытился от наркотиков.

‎
И ладонь Саши Три Плюхи стиснула мою ладонь.